Сдача Джулии за кулисами в Мюнхене

Рёв толпы в мюнхенском оперном театре всё ещё звенел в моих ушах, когда я проскользнул мимо охраны в гримёрку Джулии. Вот она стояла, клубнично-блондинистые волосы слегка растрёпаны от софитов, зелёные глаза впились в мои с той знакомой жадностью. «Виктор», — выдохнула она, и в этом одном слове весь мир сузился до нас двоих — потная кожа, обещание сдачи и запретный кайф от разжигания того, что мы едва дали угаснуть.

Последние ноты Вагнера повисли в воздухе, как вздох любовника, когда занавес упал после триумфального выступления Джулии. Я прилетел в Мюнхен по прихоти, привлечённый рецензиями, что рисовали её эфирной, неприкасаемой. Но я-то знал лучше. Джулия Шмидт была не просто элегантной сопрано, пленившей тысячи; она была той женщиной, что преследовала мои сны со времён Вены, её тело — картой, которую я обводил в лихорадочных ночах.

Я сверкнул пропуском — привилегии продюсера с связями — и пробрался по лабиринту коридоров за кулисами. Оперный театр гудел послешоу энергией: рабочие разбирали декорации, фанаты галдели за автографами. Пульс ускорился, когда я добрался до её двери с золотой звездой. Тихий стук — и она распахнулась.

Вот она, всё ещё в облегающем чёрном платье, что льнуло к её стройной атлетичной фигуре как вторая кожа. Клубнично-блондинистые волосы, гладкие до плеч, обрамляли её светлое лицо, зелёные глаза расширились от удивления, что растаяло в чём-то теплее, опаснее. «Виктор Ланг», — сказала она, голос хриплый шёпот с немецким акцентом. «Что привело тебя на мою сцену?»

Я шагнул внутрь, дверь щёлкнула за спиной, заперев нас в интимном сиянии гримёрных ламп. В комнате пахло её духами — жасмин и что-то земное — и разбросанными костюмами на стульях. «Твой голос», — ответил я, сближаясь, пока не увидел лёгкий блеск сценического грима на её коже. «Он позвал меня обратно».

Она тихо засмеялась, звук, что всколыхнул воспоминания о спутанных простынях. Но в глазах мелькнуло — тень. Елена. Имя повисло невысказанным между нами, женщина из Берлина, что всё усложнила в прошлый раз. Джулия повернулась к зеркалу, ковыряя заколку, но взгляд встретил мой в отражении. «Прошло месяцы. Тебе не стоит здесь быть».

И всё же она не отстранилась, когда моя рука коснулась её плеча, ткань платья зашуршала под пальцами. Напряжение накалилось, электрическое, неизбежное, как кульминация, что мы оба жаждали.

Её слова говорили одно, но тело подалось к моему касанию, светлая кожа порозовела под ладонью. Я провёл по линии шеи, чувствуя, как пульс подпрыгнул. «Скажи уйти, Джулия», — пробормотал я, дыхание горячим у её уха. Она вздрогнула, зелёные глаза полуприкрыты в зеркальном отражении.

С вздохом, наполовину сдачей, она повернулась, руки поднялись к моей груди, пальцы вцепились в рубашку. Губы встретились — сначала мягко, робкий толчок, что зажёг всё. Её рот приоткрылся под моим, на вкус шампанское и адреналин ночи. Я углубил поцелуй, одна рука скользнула к молнии на спине, медленно опуская её дюйм за дюймом. Платье соскользнуло к ногам, оставив её в чёрных кружевных трусиках, прилипших к бёдрам.

Теперь голая по пояс, её груди 32C вздымались с каждым хриплым вздохом, соски затвердели в прохладе гримёрки. Они были идеальны — упругие, розовые на светлой коже. Я мягко обхватил их, большие пальцы кружили по вершинам, вырвав у неё вздох. «Боже, Виктор», — прошептала она, выгибаясь ко мне, стройное атлетичное тело прижалось. Клубнично-блондинистые волосы упали вперёд, когда она запрокинула голову, обнажив элегантную колонну шеи.

Я целовал по челюсти, шее, задержался в ямке ключицы, прежде чем взять сосок в рот. Она застонала, пальцы запутались в моих волосах, удерживая, тело дрожало. Зеркала усиливали всё — отражения множили интимность, светлая кожа светилась под гримёрками. Её руки шарили по моей спине, теперь настойчиво, ногти впивались, пока она тёрлась обо мне. Кружево трусиков намокло, возбуждение выдавалось в том, как она ёрзала, ища трения.

Мы разорвались только для вздоха, лбы соприкоснулись, зелёные глаза потемнели от нужды. «Не стоит», — сказала она, но голос без убеждённости, пропитан кайфом запретного. Призрак Елены витал, но здесь, в этом украденном миге, Джулия выбирала огонь.

Её признание повисло в воздухе, но дела говорили громче. Пальцы Джулии неловко расстёгивали мой ремень, дыхание рвалось короткими вспышками, пока она не высвободила меня из брюк. Я подхватил её на гримёрный стол, прохладный мрамор контрастировал с разгорячённой кожей. Она раздвинула ноги, втянув меня между ними, зелёные глаза впились в мои с голой уязвимостью.

Я вошёл в неё медленно, смакуя, как она обхватила меня — туго, мокро, приветливо. Светлая кожа порозовела сильнее, мягкий вскрик сорвался с губ, когда я заполнил её полностью. Зеркала ловили каждый ракурс: стройное атлетичное тело выгнулось, клубнично-блондинистые волосы качались с каждым толчком. Я держал её за бёдра, удерживая, двигаясь глубоко и размеренно, чувствуя, как стенки внутри сжимаются вокруг меня.

«Да, Виктор... вот так», — выдохнула она, ногти царапнули плечи. Её груди 32C слегка подпрыгивали в ритме, соски всё ещё торчали от раньше. Гримёрка потускнела — костюмы, лампы — осталась только она, хлюпающие звуки соития, запах секса смешался с её духами. Я целовал яростно, глотая стоны, языки плясали в такт бёдрам.

Она обвила ноги вокруг моей талии, подгоняя глубже, тело дрожало на грани. Я чувствовал, как нарастает в ней — напряжение скручивалось пружиной. Рука скользнула между нами, пальцы нашли клитор, кружа с нужным нажимом. Джулия разлетелась тогда, вскрик приглушён у моей шеи, светлая кожа покрылась мурашками, пока волны наслаждения прокатывались. Я кончил следом, вдавясь до упора, оргазм пульсировал горячим и бесконечным.

Мы замерли, тяжело дыша, её голова на моём плече. Но даже в послевкусии глаза бурлили бурей — вина мелькала среди удовлетворения. «Елена убила бы нас обоих», — пробормотала она, полусмех сорвался. Я поцеловал в лоб, не давая реальности вторгнуться пока.

Я вышел из неё, помог Джулии спуститься со стола. Ноги слегка подгибались, и она засмеялась — искренне, запыхавшись, разрядило узел в груди. Мы осели на кушетку среди разбросанной партитуры, её обнажённый торс прильнул ко мне. Светлая кожа слабо отмечена там, где я сжимал бёдра, possessive напоминание.

Она чертила узоры на моей груди кончиком пальца, клубнично-блондинистые волосы щекотали руку. «Это не может продолжаться», — тихо сказала она, хотя язык тела говорил обратное — расслабленная, утолённая, груди 32C ровно вздымались. Зелёные глаза шарили в моих, уязвимые в полумраке. «Елена звонит. Она что-то заподозрила с Вены».

Вина скрутила и меня, но близость Джулии притупляла. Я притянул ближе, поцеловал в макушку. «Тогда почему так правильно?» Рука прошлась по спине, спустилась к изгибу задницы, всё ещё в тех мокрых кружевных трусиках. Она вздрогнула, прижала поцелуй к челюсти.

«Расскажи о шоу», — сказал я, переводя на лёгкую тему, нуждаясь в её голосе для устойчивости. Она улыбнулась, пустилась в байки о закулисной драме, жесты оживлённые, груди соблазнительно качались. Смех забулькал между нами, развеял послеклимаксовый туман в нежность. Но под этим желание тлело заново — бедро накинулось на моё, жар нарастал.

Рука Джулии спустилась ниже, дразня, выражение стало игривым. «Ты ненасытный», — упрекнула она, но касание опровергало, разжигая искру. Зеркала отражали сплетённые тела, частная галерея переоткрытий.

Её дразнящее касание стало смелым, Джулия толкнула меня назад на кушетку, повернулась, встав на четвереньки. Вид перехватил дыхание — светлая кожа светится, стройные атлетичные изгибы выгнуты маняще, кружевные трусики отодвинуты. «Возьми меня так», — потребовала она, зелёные глаза глянули через плечо, клубнично-блондинистые волосы упали вперёд.

Я встал на колени сзади, вцепился в бёдра и толкнулся внутрь, угол глубже, первобытнее. Она вскрикнула, подаваясь назад навстречу, ритм стал лихорадочным. Гримёрка эхом отзывалась шлепками кожи о кожу, стоны взмывали как ария. Груди 32C качались под ней, и я потянулся, ущипнув сосок, вырвав острый вздох.

«Жёстче, Виктор — не сдерживайся». Голос хриплый, повелительный, сбросив былую нерешительность. Я подчинился, вбиваясь без оглядки, чувствуя, как она стискивает, гонит к новой вершине. Пот смазал тела, светлая кожа блестела в зеркалах, ловящих экстаз со всех сторон — лицо искажено удовольствием, тело дрожит.

Одна рука скользнула к клитору, тёрла твёрдыми кругами, пока я вгонял глубже. Джулия дёрнулась, оргазм ударил как гром, стенки пульсировали ритмичными волнами. Она осела чуть вперёд, но я удержал, догоняя свой. Он накатил быстро, взорвался, когда я вдавился глубоко, простонав её имя.

Мы покатились на кушетку вместе, обессиленные и спутанные. Смех забулькал снова, приглушённый у моей груди. «Ты меня погубишь для всех остальных». В тот миг, с её мягким доверчивым телом прижатым, я поверил.

Реальность подкралась, пока одевались, Джулия накинула шёлковый халат, скромно окутавший стройную фигуру. Клубнично-блондинистые волосы растрёпаны, зелёные глаза яркие, но затенены тяжестью содеянного. Мы закурили у окна, огни Мюнхена мерцали внизу как далёкие звёзды.

«На этот раз серьёзно», — сказала она, выдыхая дым, хотя рука задержалась в моей. «Елена слишком близко к правде. Ещё один промах — и всё развалится». Я кивнул, прижал в последний раз, запоминая ощущение её тела.

Её телефон завибрировал на столе — анонимное письмо. Она нахмурилась, открыла. Загрузилась размытая фотка: мы, за кулисами раньше, моя рука на её талии, лицо явно раскрасневшееся. Без даты, без отправителя, только снимок и строка: «Осторожно с тем, что сдаёшь».

Светлая кожа Джулии побелела, глаза расширились в тревоге. «Кто это прислал?» — прошептала она, сжимая телефон. Я заглянул через плечо, холодок пробрал несмотря на тепло комнаты. Кто-то следил. Пламя, что мы разожгли, теперь грозило спалить нас обоих.

Она быстро удалила, но ущерб застыл в взгляде — страх смешан с вызовом. «Мы не можем остановиться», — сказала яростно, бросая вызов судьбе. Но когда я уходил, оставляя её в халате, завязанном небрежно, крюк неопределённости натянулся, обещая хаос впереди.