Признание Хлои в сольном шторме

Гром катился, как ревнивый любовник, пока самолёт Хлои прорезал штормовые тучи, её голос на радио был ровным несмотря на хаос. Я вцепился в микрофон, сердце колотилось — не только за её безопасность, но и из-за огня, который она во мне разожгла. Когда она приземлилась, промокшая и triumphant, наши глаза встретились сквозь окно, хлестанное дождём. Этот взгляд обещал больше, чем выживание; он обещал сдачу. Я стоял в офисе аэродрома, ветер выл снаружи, будто затаил личную злобу на весь мир. Дождь молотил по крыше неумолимыми потоками, превращая взлётку в мерцающее чёрное зеркало. Мои глаза были прикованы к радару, отслеживая блуп Хлои, пока он танцевал сквозь закипающие тучи, о которых она рапортовала. «Маркус, здесь становится хреново», — её голос потрескивал раньше, с этим британским акцентом, что всегда крутил что-то глубоко в кишках. Но она справилась — моя девчонка, в первый раз соло в настоящую погоду, доказывая, что у неё есть те крылья, которые я всегда в ней знал. Дверь распахнулась, ударившись о стену, и вот она: Хлоя Беннетт, промокшая до нитки, её светло-каштановые волны прилипли к бледным, веснушчатым щекам. Её голубовато-серые глаза искрились адреналином, грудь вздымалась под мокрой блузкой. Она стряхнула куртку, смеясь запыхавшись. «Видел посадку? Я их уделала, эти термики». Я пересёк комнату в два шага, притянув её в объятия, не успев передумать. Она была холодной и дрожащей, но твёрдой, живой. «Ты меня до чёртиков напугала», — пробормотал я в её волосы, втягивая запах дождя и её — жасминовый шампунь смешанный со штормом. Наши дни наставник-ученица казались древней историей; это было сырое, невысказанное желание. Она отстранилась ровно настолько, чтобы встретить мой взгляд, её остроумное обаяние мелькнуло сквозь усталость. «Признай, Хейл. Ты впечатлился». Я ухмыльнулся, большим пальцем провёл по её губе. «Больше, чем впечатлился, Хлоя. Ты была великолепна». Шторм снаружи отражал тот, что нарастал между нами, гром гремел, будто аплодируя её триумфу. Её...