Запретный танец Путри Аю на фестивале

Барабаны гамелана пульсировали как сердцебиение ночью, затягивая меня обратно на фестиваль в храме, где танцевала Путри Аю. Её гибкое тело извивалось под светом факелов, длинные тёмные волны ниспадали, эти глубокие карие глаза поймали мой взгляд через толпу. Старые искры вспыхнули — невинные детские игры перевернулись во что-то опасно живое. Я понял тогда, когда наши взгляды сцепились, что запретный танец только начался. Воздух был густым от благовоний и ритмичного звона гамелана, деревенский фестиваль бурлил под пологом звёзд и мерцающих факелов. Я вернулся на Бали после лет отсутствия, гоняясь за смутной ностальгией, но ничто не подготовило меня к встрече с Путри Аю снова. Вот она, в центре двора храма, её тёплая загорелая кожа светилась, пока она двигалась в священном танце. Её длинные тёмно-каштановые волосы волнами лились с каждым грациозным поворотом, традиционный саронг обхватывал её сексуальную миниатюрную фигурку ровно настолько, чтобы напомнить о девчонке, которая когда-то гналась за мной по рисовым полям, хохоча, пока мы не свалились в грязь. Я стоял на краю толпы, сердце колотилось сильнее барабанов. Путри всегда была притягательной в этой мягкой манере — тёплые улыбки, скрывающие глубины, которые мелькали только в тихие моменты. Теперь, в двадцать три, она была видением, её глубокие карие глаза обшаривали лица, будто ища что-то потерянное. Наши глаза встретились, и её шаг чуть споткнулся, улыбка медленно расцвела, знающая. Она закончила танец под гром аплодисментов, потом пробралась сквозь村民 к мне. «Маде», — выдохнула она, голос мягкий над музыкой, втягивая меня в объятия, где её формы прижались ко мне на удар сердца слишком долго. «Ты вернулся». Её запах — жасмин и франжипани — обвился вокруг меня, как влажный ночной воздух. Мы болтали, будто время не прошло, вспоминая украденные манго и полуночные заплывы, но под всем этим тлело что-то новое, электрическое. Когда танцоры позвали партнёров, она взяла мою руку, ведя в круг. Наши тела двигались в унисон, бёдра...