Грейс нанимает незнакомца с мозолистыми руками

В тот миг, когда Грейс Митчелл шагнула в обшарпанный сарай для инструментов, воздух будто сгустился. Её лавандовые пряди обрамляли эти огромные голубые глаза — невинные, но полные любопытства, — пока она меня разглядывала: Джек Харлан, грубый по всем углам. Ей нужен был бригадир, чтоб спасти развалюху-ферму семьи, а мне — работа. Но когда её взгляд скользнул по моим мозолистым рукам, я почувствовал тягу чего-то поглубже, напряжение, что наматывалось пружиной. Я и не знал тогда, что за её сладостью прятался голод, который вот-вот нас размотает обоих.

Я подкатил к ферме Митчеллов тем утром под тяжёлым небом, обещающим дождь, гравий хрустел под шинами пикапа, как кости под ногами. Место было тенью былого величия — выцветший красный амбар кренится набок, поля заросли сорняками. Грейс ждала на крыльце, эта хрупкая девчонка в клетчатой рубашке и джинсах, что облепляли её миниатюрную фигурку ровно настолько, чтоб мужик заметил. Двадцать один год, сказала она, унаследовала бардак от родителей, что ушли слишком рано. Голосок сладкий, как мёд на щебне, объясняла, как ей нужен крепкий мужик, чтоб всё починить.

Я кивнул, утирая пот с брови, хотя день ещё не разгорелся жаром. «Меня зовут Джек Харлан. Делал такую работу от Монтаны до Техаса. Я твой бригадир». Её голубые глаза пробежались по мне, впитывая выцветшую фланельку, натянутую на груди, джинсы истёртые на коленях от лет на земле в грязи. Она прикусила губу — этот невинный жест ударил током прямо в хуй. «Можешь начать сегодня? Сарай разваливается. Трактора не заводятся».

Мы ударили по рукам — её ладошка маленькая и мягкая в моей лапище, задержалась на миг дольше нужного. Электричество загудело, невысказанное. К полудню мы уже в сарае: я выдираю заржавелые болты, она подаёт инструменты, лавандовые волосы ловят пылинки в косом свете. Каждый раз, когда она наклоняется ближе, её запах — свежее мыло и полевые цветы — режет сквозь масло и землю. Я ловлю, как она пялится на мои бицепсы, когда молоток бьёт в цель, и думаю, чует ли она тоже эту тягу, что стягивает нас туже с каждым ударом.

Воздух в сарае густел к вечеру, пот珠ит на моей коже, её щёки алеют. Она подаёт мне торцевой ключ, и наши пальцы соприкасаются — нарочно на этот раз, её касание тянется. «Ты такой сильный», — бормочет она, голос еле громче жужжания мух снаружи. Эти голубые глаза впились в мои, невинность слетела, в них блеснуло что-то дерзкое и новое.

Я отложил инструмент, шагнул ближе, верстак скрипнул под разбросанными деталями. Её дыхание сбилось, когда я обхватил лицо ладонью, большим пальцем провёл по челюсти. Она не отстранилась. Вместо этого привстала на цыпочки, губы разомкнула в приглашении. Поцелуй начался мягко, робко, её рот на вкус лимонада и лета. Но потом её руки вцепились в мою рубашку, потянули ближе, и он углубился — голодный, языки сплелись, жар хлынул между нами.

Мои ладони скользнули по бокам, ощущая узкую талию, миниатюрный изгиб бёдер. Она вздрогнула, когда я расстегнул пуговицы рубашки по одной, пока та не распахнулась. Я стянул её с плеч, обнажив бледную кожу, её маленькие сиськи 32B — идеальные, торчащие, соски затвердели в тёплом воздухе. Без лифчика — только она, нежная и дрожащая. Я обхватил их сначала осторожно, большими пальцами покрутил эти тугие сосочки, вырвав из горла тихий стон. Она выгнулась навстречу, лавандовые пряди рассыпались, голова запрокинулась. «Джек», — прошептала она, голос сорвался, «не стоит... но я не могу остановиться». Её руки шарили по моей груди, ногти слегка царапали, поджигая огонь в венах. Мы стояли так, она голая по пояс в полумраке, джинсы спущены на бёдра, тела прижаты, мир снаружи забыт в этом наэлектризованном пространстве.

Этот шёпот меня доконал. Я подхватил её без усилий на верстак, ноги её инстинктивно разошлись, инструменты загремели на пол. Джинсы с трусиками соскользнули вниз, скомкались у щиколоток, прежде чем я их отшвырнул. Теперь она голая, бледная кожа светится в луче солнца, миниатюрное тело раскрыто и ждёт. Эти голубые глаза держали мои, огромные от смеси нервов и нужды, лавандовые волосы разметались ореолом на потрёпанном дереве.

Я скинул рубашку, потом джинсы, мой хуй встал колом, ноющий, вырвался на свободу. Она ахнула, потянулась, маленькая ручка обхватила ствол робкими движениями, от которых дыхание моё стало рваным. «Грейс», — прорычал я, голос грубый как гравий, «ты уверена?» Она кивнула, прикусив губу, потянула ближе, пока головка не упёрлась в её мокрые губы. Уже течёт, горячая и зовущая. Я вошёл медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как её теснота подаётся, стенки обхватывают как бархатный огонь.

Она вскрикнула, ногти впились в плечи, ноги обвили талию. Я замер, давая привыкнуть, руки гладили бёдра, сиськи — большими пальцами дразнил твёрдые соски, пока она не запищала. Потом двинулся, глубокие толчки качали верстак, её тело встречало каждый. Сарай отзывался ритмом — шлепки кожи, её стоны сладкие и резкие. Пот скользил, её бледная кожа порозовела, миниатюрная фигурка выгибалась по мере нарастания кайфа. Я смотрел на лицо, невинность таяла в экстазе, голубые глаза застилало.

«Жёстче, Джек», — взмолилась она, голос ломался, и я дал, вбиваясь глубже, одна рука скользнула между нами, покрутила клитор. Она разлетелась первой, тело свело судорогой, внутренние мышцы доили меня волнами, что подтянули мой оргазм рёвом. Я вдавился глубоко, изливаясь в неё утробным стоном, дыхания смешались в отходняке. Она вцепилась, дрожа, пока реальность просачивалась обратно — инструменты вразнос, воздух пропитан нашим запахом. Но в глазах — без сожаления, только сытая искра.

Мы висели так минуты, или часы — время размылось в золотистой дымке сарая. Я вышел из неё, оба мокрые и выжатые, но она не отпустила. Руки обвили шею, потянули на ленивые поцелуи, голое по пояс тело прижато к груди, соски ещё торчат о кожу. Я чертил узоры на спине, чувствуя нежный хребет, бледную кожу влажной и тёплой.

Грейс тихо засмеялась, как ветер в колокольчиках, разбивая чары. «Я тебя наняла ферму чинить, а не... это». Щёки вспыхнули, но глаза искрились проказой, невинность треснула, явив игривость. Я хохотнул, уткнулся в шею, вдохнул её запах, смешанный с нашим. «Лучшее собеседование ever». Она шлёпнула по руке легко, потом притихла, уязвимость затенила радость. «Просто... так одиноко здесь. Ты первый настоящий помощник за месяцы».

Я помог сесть, рубашка накинута на плечи, но распахнута, сиськи вздымаются с каждым вздохом. Джинсы валяются забытыми; она не спешила одеваться, наслаждаясь близостью. Мы поговорили тогда — о бедах фермы, её мечтах её оживить, моём бродяжьем прошлом. Её рука нашла мою, пальцы сплелись, мозоли против шёлка. В этой паузе расцвела нежность, углубляя огонь, что мы зажгли. Но под улыбкой я уловил вспышку невысказанного, колебание, от которого хотелось прижать крепче.

Эта уязвимость щёлкнула во мне — защитность смешалась с новой похотью. Она тоже почуяла, потому что поцелуй стал срочным, бёдра заёрзали по верстаку. «Ещё», — выдохнула в губы, повернулась в моих руках с дерзостью, что ошарашила. Нагнулась над верстаком, миниатюрная жопа выставлена, бледная кожа светится, лавандовые волосы качнулись вперёд. Ноги раздвинуты ровно настолько, приглашая.

Я встал сзади, хуй снова встал от вида — её смазка ещё блестит. Руки сжали узкую талию, большие пальцы впились в мягкое мясо, пока целился. Один толчок — и я по самые яйца, её крик отлетел от стен. Теснее с этого угла, тело подаётся, но держит как тиски. Я задал ритм, грубее теперь, бёдра хлещут вперёд, верстак стонет под нами.

Грейс толкалась назад, встречала каждый удар, стоны сырые, без тормозов. Я дотянулся спереди, пальцы нашли клитор, тёрли кругами крепко, заставляя дёргаться. Сиськи качались при каждом ударе, соски скользили по дереву, усиливая всё. Пот стекал по спине, её кожа пылала ярче, голубые глаза глянули через плечо — дикие, потерянные в нас. «Джек... да, вот так», — выдохнула хрипло, невинность слита начисто.

Нарастание было беспощадным, стенки трепетали, тянули под себя. Она кончила жёстко, тело зажало, визг вырвался, когда сжала меня. Это затащило и меня за край, вбивался в последний раз глубоко, заливая жаром. Мы обвалились на верстак, хрипя, мои руки обняли сзади. В этом сыром единении я почувствовал её полную сдачу, но и силу, что пробивалась — сладкая Грейс, навсегда другая.

Сумерки просочились сквозь щели сарая, когда мы наконец оделись, пуговицы плясали в послевкусии. Клетчатая рубашка Грейс сидела криво, джинсы застёгнуты, но мятуюшные, лавандовые волосы растрёпаны, будто в буре. Она сияла, румянец блаженства держался на бледных щеках. Мы тихо посмеялись над бардаком, что наворотили, инструменты повсюду, но воздух стал легче, пропитан обещаниями.

Пока я выравнивал полку, она порылась в старом ящике, вытащила кожаный журнал, пыль взвилась. «Это бабушкино», — тихо сказала, раскрыла. Глаза расширились, лицо побелело. Первая запись, датирована десятилетиями назад, описывала «незнакомца с мозолистыми руками», нанятого чинить ферму — напряжение в сарае для инструментов, импульсивная страсть, зеркало нашей. Слова выскочили: нежные руки на мозолистой силе, сладость уступает огню.

Она захлопнула с хлопком, голубые глаза встретили мои, любопытство билось со страхом. «Это как... она прошла через то же. А если проклятие? История повторяется?» Голос дрожал, невинность всплыла среди дерзости, что мы раскрыли. Я притянул ближе, но вопросы повисли тяжко — семейные тайны, незакрытые циклы. Ферма — не единственное, что теперь нуждается в починке.